<<< на главную

УЛЬРИХ КРИВОЙ

УЛЬРИХ КРИВОЙ

 

Во времена короля Генриха IV у богемской границы, вблизи Сосновых гор, жил на своём лене, доставшемся ему после итальянского военного похода, храбрый рыцарь, по имени Эггер Генебальд. Состоя на службе у короля, он разграбил много городов и селений и, захватив богатую добычу, построил в глухом лесу три замка: Клаузенбург – на возвышенности, Готтендорф – в долине и Заленштайн – на берегу реки.Из этих замков он, со своими многочисленными ратниками, совершал разбойничьи вылазки и не собирался отказываться от грабежей и насилия, утверждая кулачно-дубинное право всюду, где только мог. Он нападал из засады на купцов и путешественников, христиан и евреев, – безразлично на кого, если только у него была уверенность, что он их одолеет. Часто ничтожной причины было достаточно, чтобы затеять ссору с соседями и напасть на них.

После неудобств походной жизни, храбрый воин мог бы отдохнуть и в объятиях любезной супруги вкусить счастье любви, но он считал покой уделом изнеженных людей. По образу мыслей этого человека бронзового века, меч и копьё в руках немецкого дворянина были такими же честными орудиями труда, как коса и лопата в руках мирного крестьянина. И в самом деле, рыцарь неутомимо кормился своим дерзким ремеслом. В конце концов, соседям стало невмоготу терпеть его бесчинства, и на общем совете они кровью и всем своим добром поклялись выгнать хищного коршуна из разбойничьего гнезда, а его замки разрушить.

Направив Эггеру Генебальду послание с объявлением войны, соседи вооружили своих людей и, зная что в открытом поле он не решится выступить против них, в один день осадили все три его замка. Граф Гуго Коцау с отрядом обложил замок Клаузенбург, на возвышенности, рыцарь Рудольф Рабенштайн расположился перед замком Готтендорф, в долине, и Ульрих Шпарек, по прозвищу Быстрый, с лучниками, окружил замок Заленштайн, на берегу реки.

Когда Эггер Генебальд увидел, что враги угрожают ему со всех сторон, он решил мечом проложить дорогу сквозь вражеские ряды и бежать в горы. Рыцарь собрал воинов и призвал их быть стойкими и не сдаваться, а победить, или умереть. Потом посадил жену, которой скоро предстояло разрешиться от бремени, на хорошо выезженного коня и приставил к ней камердинера. Но, прежде чем опустился подъёмный мост, и раскрылись железные ворота, он отвёл слугу в сторону и сказал:

– Сопровождай мою жену в арьергарде и береги её как зеницу ока, пока будет высоко развеваться знамя и султан на моём шлеме. Но, как только я погибну в бою, поверни к лесу и укройся вместе с ней там, в расселине скалы – ты её хорошо знаешь. А ночью незаметно убей её мечом, чтобы над моей женой и её плодом не надругался враг. Ничто на этой земле не должно больше напоминать обо мне.

Сказав это, Эггер Генебальд предпринял смелую вылазку

Сказав это, Эггер Генебальд предпринял смелую вылазку. Ему удалось на время вызвать панику в стане противника и обратить его в бегство. Но увидев, что против целого войска сражается всего лишь ничтожная кучка защитников замка, разбежавшиеся было воины вновь обрели мужество и стойкость. Окружённый со всех сторон врагами, рыцарь пал смертью героя. Из его отряда не удалось спастись никому, кроме камердинера. В сутолоке битвы, он успел увести благородную госпожу в лес и укрыть её среди скал.

Когда женщина вошла в пещеру, ею вдруг овладел непреодолимый страх перед одиночеством в этой дикой глуши. Ноги отказывались ей повиноваться и, лишившись чувств, она беспомощно опустилась на пол. Слуга, вспомнив наказ господина, собрался уже обнажить меч и пронзить сердце прелестной повелительницы, но ему стало жаль красивую женщину, а в его сердце воспламенилась любовь к ней. Когда она снова пришла в себя и, ломая руки и громко стеная, разразилась потоком слёз, оплакивая свою несчастную долю и смерть мужа, искуситель обратился к ней со словами:

– Благородная госпожа! Если бы вы знали, как ваш супруг распорядился насчёт вас, то не стали бы, наверное, так печалиться о нём. Он приказал мне убить вас в этой пещере, но ваши прекрасные глаза не позволили мне исполнить его волю. Если вы захотите выслушать меня, я дам вам хороший совет. Забудьте, что вы были моей повелительницей, – судьба уравняла нас. Я предлагаю вам поехать со мной в Бамберг, на мою родину. Там вы станете хозяйкой дома, а о ребёнке, которого вы носите под сердцем, я буду заботиться, как о своём собственном. Откажитесь от вашего положения и от привилегий, данных вам от рождения. Всё, что у вас было, теперь уже нет. Если вы попадёте в руки надменных врагов вашего господина, они только насмеются над вами. Что сможете сделать вы без меня, безутешная, одинокая вдова?

У бедной женщины при этих словах холодный озноб пробежал по спине. Жестокий приказ мужа привёл её в ужас, так же как и дерзость камердинера, осмелившегося объясниться в недостойной любви. Но она была в руках этого слуги, который, подчиняясь приказу господина, мог лишить её жизни. Несчастная вдова не могла придумать ничего другого, как только поддержать надежды одержимого любовной страстью палача. Сделав над собой усилие, она изобразила на своём лице смущённую, фальшиво-радостную мину и сказала:

– Хитрец, ты, наверное, прочёл у меня в глазах тайну моего сердца, раз знаешь, у кого требовать любви? Ах! Ярким пламенем ты разжигаешь тлеющую для тебя искру под пеплом моего разрушенного счастья! Но позволь мне в сторонке оплакать убитого мужа. Завтра все несчастия забудутся, и я буду рада разделить с тобой свою судьбу.

Услышав, что госпожа питает к нему тайную любовь, влюблённый слуга, не ожидавший такой лёгкой победы, был вне себя от радости. Благодарно обняв её колени, он предоставил ей без помех предаваться тихой печали, а сам, устроив для неё ложе изо мха, лёг у входа в пещеру. Но прекрасная вдова никак не могла уснуть. Тем не менее, она притворилась спящей и, когда услышала, что дерзкий малый захрапел, быстро вскочила со своего ложа, осторожно вынула из ножен меч и в одно мгновение перерезала ему горло, оборвав прекрасный сон его жизни. Душа покойного ещё трепетала, расставаясь с телом, когда женщина поспешно переступила через труп, лежащий у её ног, и вышла из пещеры.

Долго блуждала она в мрачном лесу, не зная куда приведёт её случай; осторожно обходила открытые места и, если видела вдали человеческую фигуру или что-либо движущееся, пряталась в кусты. Полная тревоги, три дня и три ночи она провела без еды, если не считать нескольких ягод лесной земляники. И ах…! Вдруг почувствовала, что подошло время родить.

Женщина присела на землю под деревом и горько заплакала, сетуя на свою судьбу. Неожиданно перед ней, как из под земли, появилась старушка и спросила:

– О чём вы плачете, благородная госпожа, не могу ли я чем-нибудь вам помочь?

Бедная вдова обрадовалась, услышав человеческий голос, но когда взглянула на говорившую, то увидела перед собой опирающуюся на клюку безобразную старуху с трясущимся подбородком и красными глазами, которая, казалось, сама нуждалась в помощи. Её вид был так неприятен, что женщина отвернулась и уныло произнесла в ответ:

– Зачем тебе знать, бабушка, о моих страданиях? Ведь ты все равно не сможешь мне помочь.

– Кто знает, – возразила старуха, – может быть, я и помогу тебе. Открой мне своё горе.

Бедная вдова увидела перед собой опирающуюся на клюку безобразную старуху

– Ты видишь, в каком я положении. Подошло время родить, а я всё блуждаю в этих диких горах, одинокая и покинутая.

– Коли так, то во мне ты найдёшь плохую утешительницу. Я девица и никакого понятия не имею о делах ветреных женщин. Меня никогда не интересовало, как человек вступает в этот мир, а только, как он уходит из него. Но все равно, пойдём ко мне в дом, я, как сумею, позабочусь о тебе.

Беспомощная женщина сочла за благо воспользоваться приглашением и в сопровождении старейшей из девственниц своего времени добралась до её бедной хижины, где удобств было, пожалуй, не больше, чем под открытым небом. Однако под покровительством Сивиллы [1] она благополучно родила девочку, сама окрестила её и назвала, в честь целомудренной хозяйки, Лукрецией. Несмотря на это, молодая мать вынуждена была довольствоваться такой скудной пищей, что по сравнению с ней строгая диета, прописываемая непреклонными врачами роженицам, могла бы показаться сарданапаловым пиром. Она питалась одними травяными супами, сваренными без соли и сала. К ним скупая старуха добавляла тонкий ломтик чёрного хлеба. Такая постная пища скоро надоела гостье. Находясь в полном здравии, после того как оправилась от молочной лихорадки, она почувствовала повышенный аппетит. Ей захотелось питательного мясного блюда или хотя бы яичницы, и последнее желание не казалось таким уж недостижимым, ибо каждый день, по утрам до неё доносилось кудахтанье курицы, громко возвещавшей о только что снесённом яйце. Женщина стойко держалась первые девять дней, но, когда на робкий намёк о крепком курином бульоне старуха не обратила никакого внимания, она откровенно сказала ей:

по утрам до неё доносилось кудахтанье курицы, громко возвещавшей о только что снесённом яйце– Добрая бабушка, твои супы такие грубые, а хлеб такой чёрствый, что они исцарапали мне всё горло. Приготовь мне суп, вкусный и жирный, и я не останусь перед тобой в долгу. У тебя есть курица, – зарежь её и сделай хороший обед; он придаст мне новые силы, перед тем как я отправлюсь со своей малюткой в дальний путь. Видишь на моей шее эту нитку жемчуга? Перед уходом я отдам её тебе.

– Уж не собираетесь ли вы распоряжаться на моей кухне, сударыня? – ответила беззубая старуха. – Этого не потерпит от посторонней ни одна хозяйка. Мне думается, я разбираюсь в поварском искусстве лучше вас и сама знаю, как надо сварить суп, чтобы он был питательным и вкусным. Мои супы безупречны и хорошо выгоняют молоко, чего же вы ещё хотите от меня? А о моей курочке и не мечтайте. В этой глуши она моя подруга и отрада, – спит в моей каморке и ест вместе со мной из одной миски. Оставьте ваш жемчуг у себя, – мне не нужно за уход ни платы, ни награды.

Видно, хозяйка не выносила критики своих кулинарных способностей и, чтобы не обидеть её, гостья, молча, заставила себя съесть поданый к столу травяной суп. На следующий день старуха взяла в руки корзину и деревянную клюку и сказала:

С этими словами старуха заковыляла из хижины– Хлеб, что я делила с вами, съеден до последней крошечки. Я иду к булочнику, а вы пока присмотрите за домом и ухаживайте за моей курочкой, но не вздумайте зарезать её. Яйцами можете пользоваться, если не поленитесь их искать. Она любит их нести в разных местах. Ждите моего возвращения семь дней. Ближайшая деревня находится недалеко отсюда, но для меня это три дня пути. Если я не вернусь через семь дней, то вы никогда уже меня не увидите.

С этими словами старуха заковыляла из хижины, но, так как двигалась она со скоростью улитки, то в полдень не отошла ещё на расстояние выстрела из лука и только в вечерние сумерки наконец скрылась из виду.

Оставшись одна, женщина сама занялась кухней и, первым делом, принялась усердно отыскивать яйца несушки. Были осмотрены все уголки дома, все кусты и изгороди вокруг него, но ни в первый, ни в последующие дни обнаружить их нигде не удалось. По прошествии семи дней хозяйка не вернулась. Не вернулась она и на следующий день. Все съестные припасы были съедены, и поэтому постоялица назначила третий день окончательным сроком, когда, в случае если старуха не объявится, всё её движимое и недвижимое имущество как бесхозное перейдёт к ней. В первую очередь, по беспощадному приговору, должна была быть брошена в котёл курица, неизвестно куда прятавшая снесённые яйца. Было решено посадить её пока под арест, накрыв корзиной. Раним утром следующего дня женщина наточила нож, чтобы привести в исполнение приговор и устроить прощальный обед, и поставила на очаг воду. Тем временем запертая курица громким кудахтаньем известила о только что снесённом яйце. Наследнице этот прирост наследства был очень кстати. По такому случаю, она решила сверх задуманного сделать себе на завтрак ещё и яичницу, и тотчас же пошла за яйцом, каковое и нашла под корзиной. Чувство голода было так велико, что исполнение приговора решено было отложить, пока не будет съедено яйцо. Но когда, сварив вкрутую, женщина вынула его из горшка, то почувствовала, что оно стало тяжёлым, как свинец, а очистив от скорлупы, к своему великому изумлению, обнаружила, что желток весь был из чистого золота.

Обрадовавшись этой находке, она совсем потеряла аппетит. Её единственной заботой стало кормить чудесную курицу, ласкать, приучать её к себе, да благодарить случай, позволивший обнаружить такое замечательное свойство, прежде чем котёл поглотил драгоценную яичную фабрику.

Чудесная курица совершенно изменила представление о хозяйке лесной хижины . При первом знакомстве, несчастная вдова приняла её за дряхлую крестьянку, когда же та стала готовить неизменно одни и те же несолёные травяные супы, то решила, что это старая нищенка. Теперь же у неё зародилось сомнение, а не была ли то добрая фея, из сострадания пославшая ей богатую милостыню, или волшебница, пожелавшая подразнить её обманчивым миражом. Всё это напоминало удивительную игру, в которой было так много сверхъестественного. Рассудок подсказывал осторожной женщине не торопиться оставлять это глухое местечко в Сосновых горах, а сначала всё хорошенько обдумать, чтобы не разгневать невидимые силы, оказывающие ей, судя по всему, своё покровительство. Она долго оставалась в нерешительности, – взять ли чудесную курицу с собой, или выпустить её на волю. На яйца она имела разрешение старухи и, по прошествии трёх дней, стала обладательницей трёх золотых яиц. Что же касается несушки, то постоялица оставалась в нерешительности, – не будет ли это кражей, если она возьмёт курицу себе. Или, быть может, кто-то решил сделать ей подарок?

Корысть и робость боролись в её душе, и в этой неравной борьбе, как обычно, верх одержала первая. Итак, оставив себе доставшуюся в наследство от старухи курицу, женщина посадила её на шест, а дитя привязала по-цыгански платком за спиной, и в таком виде неразлучная троица покинула окружённый лесом одинокий маленький домик, в котором, кроме стрекочущего сверчка, не осталось ни одной живой души.

Добросовестная беглянка направилась прямо в ту лесную деревню, куда ушла старуха. Ей казалось, что та вот-вот появится перед ней и потребует обратно свою курицу. Не прошло и часу, как просёлочная дорога привела её в небольшую деревушку. Любопытство побудило женщину зайти в пекарню и расспросить о старой бабке, покупавшей там иногда хлеб. Но оказалось, что её здесь никогда не видели. Тогда она рассказала о хижине в чаще леса. Крестьянки очень удивились, и только одна, самая пожилая из них, вспомнила, что когда-то слышала от своей бабушки о лесной женщине, живущей в горах, которая раз в сто лет появляется, чтобы сделать доброе дело, и потом опять исчезает. Так, для благородной женщины разрешилась эта загадка. Она не сомневалась, что встретилась с таинственной обитательницей Сосновых гор как раз в тот счастливый момент, когда ей было угодно протянуть нуждающемуся свою благодетельную руку. Курица, продолжавшая каждый день нести по одному золотому яйцу, была для неё теперь вдвойне ценной, но не как источник богатства, а как добрая память о верной хозяйке лесной хижины, приютившей несчастную вдову, когда та находилась в совершенно беспомощном состоянии. Жаль только, не удалось близко познакомиться со старой отшельницей и тем самым оказать неоценимую услугу любознательным потомкам, которым, наверное, было бы интересно знать, была ли она норной [2] или дриадой, заколдованной принцессой или мудрой женщиной, волшебницей и подругой Цирцеи, или эндорской чародейкой [3]. Наняв в деревне запряжённую быками [4] телегу, мать, вместе с нежной дочуркой, курочкой и полутора десятком яиц, поехала в Бамберг, где и поселилась, благополучно завершив своё путешествие.Сначала она жила там уединённо, всё своё время уделяя воспитанию дочки и заботе о чудесной несушке. Впоследствии, когда золотые яйца сделали её достаточно богатой, она накупила полевых угодий и виноградников, приобрела поместье и замок и зажила, как знатная госпожа, помогая бедным и заботясь о монастырях. Слава о её богатстве и благочестии распространилась далеко вокруг, что привлекло к ней внимание епископа, который стал к ней благоволить и одаривать своей дружбой.

Лукреция выросла. Её скромность и красота восхищали как духовенство, так и мирян.

В то время король созвал в Бамберге рейхстаг [5]. По этому случаю, в город съехалось столько придворных, прелатов и князей, что он стал тесен, и мать с дочерью скрылись от сутолоки в загородном доме. Но епископ, покровительствующий вдове, так красочно расписал девушку королеве, что та пожелала иметь эту юную красавицу среди своих фрейлин.

Двор короля Генриха не отличался строгостью нравов [6], поэтому заботливая мать, сколько могла, противилась этому, хотя и была благодарна за оказанную её дочери честь. Но настойчивость королевы и советы епископа, авторитет которого так много значил для колеблющейся женщины, сломили наконец её сопротивление, и она дала своё согласие.

Целомудренная Лукреция, роскошно и со вкусом одетая, появилась при дворе. В её обязанности входило оберегать игольный ящичек королевы и во время дворцовых празднеств, вместе с другими девушками благородного происхождения, нести за ней шлейф. Когда появлялась королева, все взоры всегда были обращены на Лукрецию, ибо, по единодушному признанию придворных, она была грацией среди нимф королевской свиты.

все взоры всегда были обращены на Лукрецию, ибо, по единодушному признанию придворных, она была грацией среди нимф королевской свиты

Каждый день при дворе был праздником. Это упоение беспрерывным удовольствием, сменившее однообразную жизнь под надзором матери, наполняло душу Лукреции невыразимо сладостным чувством. Ей казалось, будто она перенеслась, если не в лоно небесного блаженства, то, по крайней мере, в преддверие его. Помимо жалованья за охрану игольного ящичка, она получила ещё и от своей доброй матери один шок [7] яиц, снесённых волшебной курицей, и потому ни в чём не нуждалась. Лукреция могла исполнить любое желание, какое только способна была придумать красавица, непоражённая ещё стрелой Амура и в детской непосредственности считающая высшим счастьем мишурный блеск наряда, который она не променяла бы и на святое сияние. Великолепными нарядами, она выделялась среди всех девушек свиты королевы, а те, втайне, хотя и завидовали подруге, но вслух превозносили её за тонкий вкус.

Так как королева благоволила к Лукреции, то и придворные дамы, по заведённому обычаю, окружили её вниманием и заботой, а своё недовольство и досаду постарались спрятать глубоко в сердце. Не меньше внимания, но без лицемерия, оказывали ей и придворные кавалеры. Каждое их слово было искренним. Лесть представительнице прекрасного пола из уст мужчины льётся, как масло, тогда как слетевшая с языка женщины, она кисла, как уксус. Беспрерывный фимиам, который курили ей при дворе, был бы для Лукреции не меньшим благом, чем золотые куриные яйца, если бы ясную поверхность чистой девичьей души не начала разъедать ржавчина тщеславия. Сладкая лесть потакала желанию девушки беспрестанно слушать похвалы её красоте. Юная грация требовала как принадлежащих ей по праву признаний, что она самая красивая среди королевских фрейлин.

Лесть скоро стала матерью и родила нескромное кокетство. В свою победную колесницу Лукреция впрягала князей, графов и дворян и где только могла, с триумфом, выставляла на показ весь этот цвет германской нации Священной Римской империи. Она умела скрывать гордое тщеславие под маской скромности, и тем лучше ей удавалось её пиратство. По своему желанию, Лукреция воспламеняла любое чувствительное сердце, и эта страсть палить и жечь была, пожалуй, единственной, унаследованной ею от отца. Когда она видела, что достигла цели, то отступала с холодным равнодушием, обманывая надежды всех, кто добивался её благосклонности, и с нарочитым злорадством смотрела, как скрытая скорбь и печаль мучает несчастных и стирает румянец с их щёк. Но её собственное сердце оставалось окружённымо бронзовой стеной бесчувственности, и преодолеть эту преграду, чтобы хоть в отместку, точно также воспламенить его, не мог ни один из её поклонников. Юная фрейлина была любима и никого не любила. Потому ли, что ещё не пришёл её час или что честолюбие подавляло нежную страсть, а может и оттого, что её характер был неустойчив и непостоянен, как открытое море, и зерно любви не могло прорасти в этом беспокойно бьющемся сердце.

Наиболее опытные сердцееды скоро заметили, что эта местность недоступна для завоевания и потому ограничились только слепым нападением, поднимая всякий раз шум, после чего незаметно отходили в сторону. (Так и наши легкомысленные мужчины: стучатся в сердце каждой красавицы, но боятся чистого факела Гименея не меньше, чем хищники, в африканской пустыне, огня). Менее опытные, напротив, с наивной надеждой предпринимали серьёзные атаки, но Лукреция хорошо оберегала свои укреплённые позиции, и они вынуждены были отступать.

Вот уже несколько лет в свите короля находился молодой граф из Клеттенберга. Несмотря на свой телесный недостаток, он был любимцем всего двора. У него было вывихнуто одно плечо, за что он и получил прозвище “Ульрих Кривой”. Зато все остальные его качества и таланты заставляли даже самый строгий ареопаг дам, критически оценивающих даже стройность Адониса, не обращать на этот недостаток внимания и не ставить ему в упрёк несовершенство фигуры. Он пользовался уважением при дворе и был так любезен с прекрасным полом, что все дамы, не исключая самой королевы, благоволили к нему. Неистощимое остроумие, умение придумывать новые забавы и придавать обычным увеселениям новую прелесть и привлекательность, делали его незаменимым в женском обществе. Если была плохая погода, или король находился в дурном настроении, которое ему часто портил Папа, и двор изнывал от скуки, то посылали за графом Ульрихом, чтобы он весельем и шутками развеял хандру и снова оживил королевские покои.

Близость к дамскому обществу, не мешала ему легко избегать неотразимых стрел лукавого Амура. Он никак не давал себя загарпунить. Ему нравилось играть роль влюблённого пастушка, но если только женщина готовила для него оковы, он разрывал их, как Самсон семь пут, накинутых на него коварной любовницей. Ульрих, как и гордая Лукреция, хотел налагать оковы, но не носить их. Не рискуя ошибиться, можно было предположить, что две такие сходные натуры, коих случай свёл настолько близко, что они жили под одним небом, спали под одной крышей, обедали за одним столом и укрывались тенью одной листвы, встретившись, захотят испытать силу воздействия своих талантов друг на друга.

И вот уже Лукреция вознамерилась наконец завоевать сердце графа. Однако, зная что он имеет при дворе славу самого непостоянного поклонника, она решила держать его крепче, чем других, – тех, кого меняла, как модные платья по временам года, – и не отпускать до тех пор, пока не убедится, что надёжно удерживает возле себя эту непостоянную блуждающую комету.

Что касается Ульриха, то честолюбие побудило и его завести любовную игру с прекрасной фрейлиной двора, чтобы, оттеснив соперников, дать им почувствовать своё превосходство в искусстве любви, но когда они опустят перед ним паруса, быстро сняться с якоря и на крыльях ветра войти в гавань другого любвеобильного сердца. Обе стороны приготовились к взаимному нападению, и на покрытых цветами полях любви одновременно, по желанию обоих сторон, начались наступательные операции.

Лукреции необычайно льстило, что любимец всего двора, на которого она давно имела тайные виды, наконец-то добровольно пришёл присягнуть её чарующей красоте, тем самым предоставив повод отомстить ему за прежнее неповиновение.

Его взгляд, раньше лишь едва касавшийся Лукреции, теперь был устремлён только на неё. Ульрих ходил за ней по пятам, как день за солнцем. Все праздники, устраиваемые им при дворе, предназначались только для неё, и при их подготовке он считался только с её вкусом и прислушивался только к её советам. Любое желание юной красавицы выполнялось с большим усердием, но всё, что не заслуживало её одобрения, будь то просьба самой королевы, не приводилось в исполнение совсем.

Тонкие носы сразу почуяли, для какого божества благоухает амбра и вокруг открыто заговорили, что двор – это оркестр, тон которому задаёт Лукреция. Цветущие женские физиономии пожелтели и побледнели от зависти. Придворные дамы, сами охотно отдавшие бы свои сердца графу, в надежде получить от него хоть крупицу взаимности, вынуждены были, как безмолвные зрительницы, отступить перед этой прекрасной любовью. Но свои завоевания, все вместе и каждое в отдельности, Ульрих принёс в жертву прекрасной бамбергинке, а та, в ответ, вернула своим пленникам свободу. Она больше не опутывая сетями притягательной нежности ни одного сердца и не выискивала пытливым взором устремлённых на неё взглядов тайных обожателей.

До сих пор любовная игра пары, связанной узами нежной взаимной симпатии, продвигалась вперёд своим чередом, как народившаяся луна к своему полнолунию. Но настало время, когда она, подобно ночному светилу, стала клониться на убыль, причём одна её половина совсем исчезла из виду, оказавшись в тени, в то время как другая сохраняла ещё свой блеск.

Теперь каждой из сторон следовало бы одним ловким ударом покончить с этой игрой, показав тем самым всему двору, что она не обманута.

Сначала тщеславие графа не простиралось дальше достижения превосходства над всеми соперниками, после чего, в случае успеха, он намеревался добровольно покинуть своё завоевание и устремиться к новым любовным приключениям.. Он достиг первой цели. Но незаметно хитрый Амур, редко позволяющий безнаказанно шутить с собой, превратил игру гордости и тщеславия в серьёзное сердечное дело.

Прекрасная Лукреция, овладев сердцем графа и пристегнув его на цепочку к своей триумфальной колеснице, сама осталась верна своему плану, ибо её сердце в игре не участвовало. У неё не было сомнений, что если непокорному графу удастся разбить оковы и выйти из повиновения раньше, чем он получит свободу, чего она в тайне боялась, то на карту будет поставлена её репутация покорительницы мужских сердец, и насмешники будут не на её стороне. Поэтому Лукреция решила проститься с Ульрихом как раз в тот момент, когда он с наибольшим рвением старался завоевать её благосклонность. Неожиданно для этого представился случай. Граф Рупрехт из Кофернбурга, земляк и сосед графа Ульриха Клеттенбергского, приехал в Гослар, – обычное местопребывание короля Генриха, – чтобы представить двору свою краснощёкую кузину. Здесь он увидел прекрасную Лукрецию. А увидеть её – значит полюбить. Таков был удел всех рыцарей и дворян, съезжавшихся со всех концов страны в этот старинный имперский город, бывший тогда немецким Пафосом [8].

Физиономия графа Рупрехта была не очень привлекательна. К тому же мать-природа поступила опрометчиво, отпустив ему больше, чем следовало, и наградила его таким характерным наростом на спине, что он, в отличие от своего соседа, получил прозвище – “Рупрехт Горбатый”.

В то время не было принято скрывать телесные недостатки, прибегая к услугам искусных портных. Напротив, их выставляли открыто, напоказ и относились к ним с уважением, а историки даже заботливо сохраняли прозвища их обладателей для потомков. Эпитеты, – Хромой, Заика, Косой, Одноглазый, Толстопузый и Сухоточный, – ещё напоминали о тех, к кому они относились, тогда как память о их былых делах давно угасла.

Граф Рупрехт отличался необычайной дерзостью и чрезмерным самомнением, и ноша, которую он взвалил на свои плечи, была для него ничем иным, как грузом собственного себялюбия. Хотя фигура кефернбуржца не сулила ему больших успехов у дам, сам граф не считал свой горб утёсом, о который могли разбиться его надежды на удачу в любви. Он мужественно решил предпринять атаку на сердце прекрасной Лукреции, а та, открыв только что этот храм Януса [9], пребывавший долгое время взаперти, с видимым удовольствием приняла новую жертву. Замаячившая перед Рупрехтом счастливая перспектива превратила для него Гослар в Элизиум. По своей простоте, провинциальный граф конечно не знал, что сердце хитрой придворной грации, подобно триумфальным воротам, пропускало через себя толпы тех, кто нёс её оковы, но не могло служить местом постоянного пребывания влюблённых.

Нынешний его владелец, предчувствуя своё падение, вёл себя, как нерешительный министр, который не в силах отказаться от своего поста, держится за него, пока ему не прикажут уйти. Если бы он мог порвать со своей непостоянной повелительницей, то, возможно, ему ещё удалось бы повернуть игру в свою пользу и не оказаться отвергнутым в глазах сторонних наблюдателей. Он бросился бы тогда в объятия первой попавшейся обожательницы. Толстая краснощёкая тюрингинка явилась, как будто её звали, и начала уже заигрывать с Ульрихом, но вмешательство серьёзной страсти заставило графа отказаться от новых любовных приключений. Он напоминал актёра любительского театра, – играя на сцене влюблённого, тот зачасттую настолько входит в роль, что игра перерастает в серьёзное увлечение, и дело в конце концов завершается свадьбой. Так бабочка безнаказанно порхает вокруг огня, пока горячее пламя не поглотит её, судорожно стремящуюся к свободе.

Потерю независимости граф почувствовал по-настоящему только тогда, когда обнаружил соперника в своём земляке, графе Кофернбургском. И хотя исходившая от него угроза была неожиданной, его успех не оставлял у графа Ульриха сомнений, что Лукреция уже не делит с ним нежное чувство. В первый раз в жизни ему довелось испытать муки неразделённой любви. Напрасно среди шумных развлечений он старался рассеяться и побороть в себе страсть, отравляющую ему жизнь. У него не хватало для этого сил. Он уже не был Самсоном, который локоном мог вырвать гвоздь из стены или вытащить из сердца ранившую его колючку. Он был Самсоном, утратившим силу, отдыхая на коленях перехитрившей его коварной любовницы [10].

Вялый и отрешённый, граф Ульрих уныло бродил, не замечая никого вокруг. Он редко появлялся при дворе, был неразговорчив и всем своим видом нагонял скуку на дам. Глубокая меланхолия графа действовала на окружающих, как вечернее облако, заслоняющее заходящее солнце, а у некоторых вызывала даже сильный приступ хандры. Зато его богиня, напротив, праздновала триумф победы, нисколько не испытывая сострадания к мучительному состоянию верного паладина. Она доходила в своей жестокости так далеко, что иногда, не стесняясь присутствия графа Ульриха, кокетничала и переглядывалась с его соперником.

Она доходила в своей жестокости так далеко, что иногда, не стесняясь присутствия графа Ульриха, кокетничала и переглядывалась с его соперником

Однажды Лукреция дала великолепный обед в дамских покоях и, когда во время пения и игры на арфах веселье гостей достигло апогея, подруги обратились к ней с просьбой, дать празднику имя, чтобы всем надолго запомнился этот весёлый день.

– Этому празднику подобает дать имя, которое было бы достойно воспоминания о нём в будущем, – ответила она и из озорства назвала обступившим её гостям, с нетерпением ожидавших ответа, имя – “Граф Ульрих Кеттенфайер [11]”.

В любви, так же, впрочем, как и во всём остальном, вкусы недолговечны. В последнюю четверть нашего столетия граф Ульрих, с его мрачным настроением, тихой скорбью и ввалившимися щеками, не мог бы не вызвать сострадания чувствительной женской души, что послужило бы рычагом для приведения в движение его сердечных дел. Но несколькими столетиями раньше, в его время, излишняя чувствительность давала лишь повод для насмешек.

Разум подсказывал ему, что так цели не достичь, и он, послушавшись наконец доброго советчика, перестал открыто разыгрывать роль вздыхающего пастушка, стал опять деятельным и энергичным и сделал попытку победить непобедимую Лукрецию её же собственным оружием. “Тщеславие, – рассуждал он, – это либо притягивающий, либо отталкивающий полюсы магнита. Оно заставляет гордую красавицу благоволить к своему поклоннику, но может и отвергнуть его. Поэтому, чтобы завоевать сердце Лукреции, я буду питать её тщеславие”.

Граф Ульрих вновь, но с ещё большим рвением возобновил свою игру. Как и прежде, он предупреждал все желания надменной принцессы двора, осыпая её подарками, которые обычно так льстят женскому тщеславию. Один богатый аугсбуржец, прибывший морем из Александрии, предложил королеве великолепную брошь, украшенную драгоценным камнем, но та отказалась, – покупка оказалась для неё слишком дорогой. Граф Ульрих купил её, заложив при этом половину графства, и подарил повелительнице своего сердца. Лукреция приняла драгоценную брошь и на придворном балу прикрепила ею ленту к шелковистым золотым косам, вызвав у всех придворных щеголих завистливые гримасы. Некоторое время она благосклонно кокетничала с графом, а потом спрятала трофей в шкатулку с драгоценностями и вскоре были забыты и граф и его подарок.

Однако Ульрих не позволял сбить себя с толку. Новыми подарками он напоминал о старых и, как и прежде, продолжал делать всё, чтобы удовлетворить тщеславие гордой красавицы. Правда, для этого пришлось заложить и вторую половину графства, так что в конце концов у него не осталось ничего, кроме титула и герба, под которые нельзя было взять в долг ни у одного ростовщика. Такое непомерное расточительство с каждым днём всё более и более бросалось в глаза, пока наконец сама королева не обратила на это внимание. В разговоре с графом, она посоветовала ему воздержаться от такого неразумного мотовства и поберечь родовое имение. Тогда Ульрих откровенно поведал ей о своей любви.

– Всемилостивейшая госпожа, – сказал он, – моя страсть не тайна для вас. Лукреция, нежная девушка, похитила моё сердце, и я не могу теперь без неё жить. Но как она поступает со мной? Как дразнит притворным кокетством, – об этом знает весь двор. Если бы я мог её забыть! Но я не в силах отказаться от неё. Всё состояние я отдал, чтобы добиться благосклонности Лукреции, но её сердце остаётся для меня закрытым, как небесный рай для души усопшего, отлучённого от церкви, хотя её глаза часто лгут мне о любви. Я прошу вас, сделайте ей от моего имени предложение стать моей супругой. Вам она не посмеет отказать.

Королева пообещала уговорить свою фрейлину не испытывать больше верность графа и наградить его чистой взаимной любовью.

Но прежде чем она нашла время заговорить об этом с гордой Лукрецией, у неё попросил аудиенции граф Рупрехт.

– Милостивая королева, – обратился он к ней, – я полюбил одну девушку из вашей свиты – целомудренную Лукрецию, и она отдала мне своё сердце. Для меня будет большой честью, если вы объявитееё моей невестой и, как предписывает христианская церковь, обручите нас. Я прошу вас оказать мне любезность и вложить её руку в мою, после чего отпустить благородную девушку со мной.

Её величеству угодно было услышать, на каком основании граф претендует на сердце, принадлежащее другому. Она осталась очень недовольна, узнав, что её фаворитка ведёт любовную игру одновременно с двумя знатными дворянами. В тогдашние времена это считалось предосудительным, так как вело к жестокой борьбе не на жизнь, а на смерть, когда обычно ни один из соперников не уступал своего права другому без кровопролития. Правда, королева всё же полагала, что раз уж оба претендента выбрали верховным судьёй её, то они сочтут себя обязанными подчиниться принятому ею решению. Она позвала Лукрецию к себе в потайную комнату и напустилась на неё:

– Негодница! Как смеешь ты сеять при дворе смуту? Придворные охотятся за тобой и осаждают меня жалобами и просьбами сосватать тебя им в жёны, ибо не знают каким будет твой ответ. Словно магнит, ты притягиваешь каждый стальной шлем, ведёшь легкомысленную игру с рыцарями и оруженосцами и пренебрегаешь своими обещаниями и клятвами. Разве подобает целомудренной девушке вести любовную игру сразу с двумя мужчинами и водить за нос обоих? Ласкать, подавать надежды, а за их спинами насмехаться над ними? Это тебе даром не пройдёт. Один из этих достойных молодых людей должен стать твоим мужем. Граф Ульрих, либо граф Рупрехт. Сейчас же выбирай, если не хочешь моей немилости.

Лукреция побледнела, услышав строгий выговор королевы, осуждающей её легкомысленное кокетство. Она не предполагала, что её маленькое пиратство в любви может предстать перед судом высшей инстанции в Священной Римской империи. Придя в себя от смущения, она смиренно упала на колени перед строгой наставницей и, обливая слезами её руки, сказала:

– Не гневайтесь, великодержавная госпожа, если моя ничтожная красота обеспокоила ваш двор. Я не виновата в этом. Разве где-либо существует запрет, не позволяющий придворным открыто смотреть на девушек? Могла ли я воспрепятствовать этому? Но я вовсе не подавала им надежд и не обещала никому из них моё сердце. Оно пока ещё принадлежит только мне, и я могу свободно распоряжаться им по своему усмотрению. Я прошу вас, пощадите вашу покорную служанку и не навязывайте ей, по принуждению или приказанию, противного её сердцу супруга.

– Твои слова брошены на ветер, – ответила королева. – Своими увёртками тебе не изменить моего решения. Я прекрасно знаю, что твои базиликовые глаза источают сладкий любовный яд, поражающий сердца моих придворных. Тебе придётся искупить вину и самой носить оковы, какие ты налагала на своих поклонников. Я не успокоюсь до тех пор, пока не выдам тебя замуж.

Убедившись в серьёзности намерений Её величества, смирившаяся Лукреция не стала больше возражать, чтобы не разгневать её ещё сильнее, но ей пришла в голову хитрость, с помощью которой можно было попытаться ускользнуть от карающей королевской руки.

– Милостивая повелительница, – обратилась она к королеве, – ваше приказание для меня – одиннадцатая заповедь [12], и я должна так же неукоснительно следовать ей, как и остальным десяти. Я повинуюсь вашей воле, только прошу вас, освободите меня от необходимости выбирать между двумя претендентами. Я уважаю их обоих и не хочу кого-нибудь из них огорчить. Поэтому позвольте мне поставить им одно условие, и я сочетаюсь браком с тем, кто его выполнит первым. Если же оба претендента не захотят заслужить моей руки, как царской награды, и не выполнят это условие, то обещайте мне честным королевским словом, что тогда я буду свободна.

Королева, довольная покорностью хитрой Лукреции, дала согласие разрешить ей ещё немного подразнить своих поклонников и испытать их стойкость, чтобы победная добыча досталась лучшему из них, и подтвердила его честным королевским словом.

– Но скажи, какой ценой должен храбрейший из двух женихов заслужить твоё сердце? – поинтересовалась она.

Девушка, улыбаясь, ответила:

– Пусть каждый из них избавится от несовершенства своей фигуры, – это и будет моей ценой. Посмотрим, как им это удастся. Я не обменяюсь кольцами с женихом, если он не будет прям как свеча и строен как ель. Своим королевским честным словом вы заверили меня, что ни кривой, ни горбатый не будут сопровождать меня к венцу, и что мой жених должен быть без порока.

– Ах ты коварная змея! – воскликнула разгневанная королева. – Убирайся прочь с моих глаз! Ты обманом выманила у меня честное королевское слово, которое, дав однажды, я уже не смею взять назад, – и она с негодованием отвернулась, недовольная тем, что Лукреция перехитрила её и в этой игре ей пришлось уступить.

Этот случай убедил королеву, что она не наделена талантом посредницы в любовных делах, но владелице трона вполне можно было обойтись и без него.

Оба претендента были извещены о неудачном результате переговоров. Графа Ульриха глубоко опечалило это известие. Особенно его оскорбило, что гордая Лукреция, словно в насмешку, упрекнула его за телесный недостаток, который он совсем не замечал, тем более, что никто при дворе не напоминал ему о нём.

– Разве не могла дерзкая девушка, – вопрошал он, – найти более деликатный предлог, чтобы честно отказать мне, после того как дочиста разорила меня? Разве не за тем поставила она невыполнимое условие, чтобы больнее ужалить меня? Разве я заслужил, чтобы меня отталкивали ногой, как надоедливого пса?

Полный стыда и отчаяния, граф покинул двор, не попрощавшись ни с кем, словно посол в предчувствии скорого нарушения мира, и в этом внезапном исчезновении надменного графа политические умники усмотрели предстоящую суровую месть.

Но Лукрецию всё это мало беспокоило. С гордым спокойствием, как паук, затаившийся в центре воздушной паутины, в надежде, что скоро опять какая-нибудь порхающая муха попадёт в расставленные им сети, ожидала она очередную жертву.

Граф Рупрехт Горбатый придерживался морали пословицы: “Обжёгшееся дитя боится огня”. Он выбрался из сетей прежде, чем положил на хранение в шкатулку Лукреции своё графство, и она дала ему упорхнуть, не ощипав его крыльев.

Вообще-то корыстолюбие не было свойственно юной фрейлине. Да оно и не могло быть у неё в цветущую весну её жизни, особенно, если вспомнить о наличии у неё солидного запаса золотых яиц. Лукреции доставляли радость не сами сокровища графа, а его готовность приносить их в жертву ради неё. Поэтому ей было нестерпимо обидно выносить ежедневные слухи и упрёки королевы, будто она разорила графа. Лукреция решила избавиться от несправедливо приобретённой маммоны, но так, чтобы этот поступок льстил её самолюбию и принёс ей добрую славу.

На Раммельской горе, близ Гослара, она учредила монастырь для благородных девиц и выделила такую большую сумму на его содержание, с какой мог сравниться только богатый вклад мадам Ментенон и короля Людовика на женский монастырь Сен-Сир, – духовный элизиум в пору их увлечения религией. Таким памятником благочестия даже Лаиса [13] без труда могла бы завоевать право быть причисленной к лику святых. Щедрую учредительницу превозносили, как образец добродетели и кротости. В глазах света Лукреция снова выглядела чистой и безупречной. Сама королева простила ей дурную шутку над её любимцем, хотя и догадывалась, что на монастырь благочестивая разбойница употребила награбленную добычу.

Желая как-то возместить потери разорившегося графа, королева, от имени короля, заготовила дарственную грамоту, которую собиралась послать ему, как только станет известно его местопребывание.

А тем временем граф Ульрих ехал через горы и долины, проклиная обманчивую любовь. Потеряв всякую надежду обрести когда-нибудь своё счастье, он вдруг почувствовал непреодолимую скуку и пресыщенность земной жизнью и, ради спасения души, решил, присоединившись к избранникам вселенной, совершить паломничество к Святому Гробу Господню, а, по возвращении оттуда, скрыться от мира в стенах монастыря. Но, прежде чем граф перешёл границу германского отечества, ему пришлось ещё раз выдержать тяжёлый бой с демоном Амуром, который никак не хотел оставлять его в покое и мучил словно одержимый.

Как ни старался Ульрих забыть Лукрецию, образ гордой красавицы вновь и вновь будил и разжигал его фантазию и всюду следовал за ним по пятам. Разум приказывал Воле ненавидеть неблагодарную, но строптивая подданная восставала против своего повелителя и отказывала ему в повиновении. Разлука, с каждым шагом удаляющая Ульриха от любимой, подливала каплю за каплей масла в пламя любви, не давая ему угаснуть. Прекрасная змея, завладев мыслями рыцаря, казалось, сопровождала его на всём пути печального странствия. Не раз стоял он перед искушением повернуть обратно к египетским котлам с мясом [14] и искать спасение души не на Земле обетованной, а в Госларе. С сердцем, истерзанным жестокой борьбой между миром и Небом, продолжал граф Ульрих своё путешествие, подобно кораблю, плывущему под парусами против ветра.

В таком мучительном состоянии, он бродил в Тирольских горах и почти достиг итальянской границы, недалеко от Ровередо, когда, не встретив пристанища, где можно было бы переночевать, обнаружил, что заблудился в лесу. Граф привязал коня к дереву, а сам, утомлённый не столько трудностями пути, сколько душевной борьбой, прилёг на траву. Утешитель в несчастии, – золотой сон, – скоро сомкнул ему веки и позволил на некоторое время забыть все беды. Вдруг он почувствовал, как чья-то рука, холодная, как рука смерти, коснулась его и начала сильно трясти. Пробудившись от глубокого сна, граф Ульрих увидел склонившуюся над ним тощую старуху, светившую ему в лицо фонарём. От такого неожиданного зрелища мороз пробежал у него по коже. Ему почудилось, что перед ним призрак. Однако мужество не совсем покинуло графа. Он овладел собой и спросил:

– Кто ты, и почему осмелилась нарушить мой покой?

– Я зеленщица синьоры Дотторены, из Падуи. Она живёт недалеко отсюда в своём загородном доме. Синьора послала меня поискать травы и корни, обладающие большой силой, если их собрать в полночный час. Я случайно натолкнулась на вас и приняла за убитого. Чтобы узнать живы ли вы, я вас так сильно и трясла.

Пока старуха говорила, граф совсем пришёл в себя от первого испуга.

– А далеко ли отсюда жилище твоей хозяйки? – спросил он.

– Её дом там, в ближайшей лощине. Я как раз туда иду. Если хотите, можете у неё переночевать, она не откажет вам. Но остерегайтесь оскорбить гостеприимство синьоры Дотторены. У неё прелестная дочь. Своими искрящимися глазами она зажигает сердца мужчин. Мать охраняет девственность синьорины Угеллы, как святыню, и если только заметит, что нескромный гость слишком глубоко заглядывает ей в глаза, тотчас же завораживает его. Она могущественная женщина; ей подвластны силы природы и невидимые духи подлунного мира.

Рыцарь без особого внимания слушал зеленщицу. Ему хотелось только поскорее добраться до уютной постели, где можно было бы хорошо отдохнуть, а остальное его мало заботило. Не мешкая, он взнуздал коня и приготовился следовать за тощей проводницей. Та повела его через заросли кустарника вниз, в живописную долину, по которой протекала быстрая горная речка. По дороге, обсаженной высокими вязами, усталый пилигрим, ведя в поводу коня, достиг калитки сада. Освещённый восходящей луной дом даже издали казался очень красивым.

Старуха открыла калитку, и путник попал в прекрасный сад. Журчащие струи фонтанов освежали душный вечерний воздух. На террасе прогуливались дамы, наслаждаясь приятной прохладой и любуясь луной, особенно приветливой в эту безоблачную летнюю ночь. Зеленщица увидела среди них синьору Дотторену и представила ей приезжего гостя, которого хозяйка дома, догадавшись по вооружению, что это не простой воин, очень любезно встретила. Она провела его в дом и велела слугам принести ужин и освежающие напитки. Во время ужина, при ярком свете восковых свечей, граф имел возможность со всеми удобствами разглядеть синьору и её общество.

Это была женщина среднего возраста и благородной внешности. В её карих глазах угадывались ум и достоинство, а тонкие итальянские губы изящно приоткрывались, когда она что-нибудь говорила своим приятным мелодичным голосом. Дочь синьоры Дотторены, Угелла, являла собой образец совершенной красоты, какую только могла вообразить пылкая фантазия художника. Нежность была во всей её фигуре, а томный взор, как солнечный луч из облаков, пронизывал любую броню, под которой бьётся чувствительное сердце. Свита обеих дам состояла из трёх девушек, подобных грациозным нимфам, окружающим целомудренную Диану на полотне кисти Рафаэля.

Ни один смертный, кроме, разве что, сира Джона Бункеля, – удачливого искателя женщин, открывавшего за каждой отвесной скалой, в каньонах и пещерах гинекей [15] прелестных девушек, – не испытывал такого блаженства, как граф Ульрих Клеттенбергский, так неожиданно переместившийся из своего ночного уединения в незнакомой глуши в место удовольствий, будто специально выбранного для него богами любви. Он почти не верил в волшебство, и всё же, – ночь, одиночество, появление старухи и деревенский дворец, – во всём этом, казалось, было что-то сверхъестественное.

Сначала Ульрих с недоверием присоединился к обществу прелестных дам, но впоследствии, не заметив ничего колдовского в синьоре Дотторене и других обитательницах прекрасной виллы, в душе извинился перед ними за своё подозрение. Он не находил у них никакого другого искусства, кроме искусства любви, – все они владели им с необычайным талантом. Оказанный графу дружеский приём наполнил его душу благоговением перед любезной хозяйкой и её прелестной свитой. Но приятель Амур, как видно, занимавший в этом храме председательствующее место, не имел здесь над ним никакой власти.

Граф Ульрих втайне сравнивал окружающих его молодых красавиц со стройной неприступной Лукрецией, и его сердце всякий раз склонялось в пользу последней. Насладившись превосходным отдыхом, он хотел чуть свет распроститься со всеми и продолжить путешествие, но хозяйка дома так любезно просила его остаться, а синьорина Угелла просьбу не отказать матери в этой любезности сопроводила таким неотразимым взглядом, что ему пришлось покориться.

Время проходило в разнообразных развлечениях и удовольствиях, в которых гость охотно принимал участие. Пировали, гуляли, шутили, вели приятные беседы и всюду граф, тонкий знаток придворного этикета, имел возможность показать себя с выгодной стороны. Вечером был дан маленький концерт. Все дамы оказались очень искусными музыкантшами, а их итальянские голоса совсем обворожили его, немецкого дилетанта. Иногда, под аккомпанемент арфы и флейт, открывался маленький бал, и тогда граф Ульрих старался показать своё искусство в танцах.

Его общество нравилось дамам, так же как и их общество ему, а так как светские развлечения в маленьких кружках всегда лучше сближают людей и быстрей развязывают их языки, чем тягостный шум многолюдных ассамблей, и больше располагают к взаимному доверию и искренности, то задушевные беседы хозяйки и её гостя, – а беседовали они между собой не на банальные темы о погоде, модах или политических делах, – становились с каждым днём увлекательнее и откровеннее.

Однажды утром, прогуливаясь после завтрака со своим гостем в саду, синьора привела его в уединённую беседку. С первого же знакомства она заметила у чужестранца какую-то тайную печаль, нисколько не уменьшившуюся за время его пребывания в её прелестном маленьком храме. Как ни была умна и рассудительна синьора Дотторена, она всё-таки была женщиной и имела свойственную её полу склонность к любопытству. И хотя, по достоверному свидетельству зеленщицы, ей были подвластны все невидимые духи в подлунном мире, они до сих пор ничего не открыли ей о приезжем незнакомце. Синьора не знала, кто он, откуда пришёл и куда направляется, а всё это ей очень хотелось знать.

Итак, хозяйка решила воспользоваться случаем и как следует обо всём расспросить гостя. Заметив это, граф Ульрих охотно и с исторической точностью рассказал о себе всё, не утаив и о коварстве гордой Лукреции.

Доверчивость графа тронула синьору Дотторену, и она ответила такой же чистосердечностью, открыв ему свою семейную историю. Граф узнал, что синьора происходит из знатного дворянского рода в Падуе и, рано оставшись сиротой, по настоянию своих опекунов, принуждена была выйти замуж за богатого врача преклонного возраста, много знающего о тайнах природы. Муж умер в результате неудачной попытки омоложения, впоследствии лучше удавшейся загадочному графу Калиостро [16], которому, если верить преданию, она помогла достигнуть несторовского возраста, – дотянуть до трёхсот лет, после чего он испустил дух.

Когда умер муж, синьора Дотторена оказалась наследницей большого состояния и оставшихся после него сочинений. Вторичное замужество её совсем не прельщало, и она проводила вдовство в одиночестве, изучая оставшиеся записи мужа, из которых ей удалось узнать много необычного о скрытых силах природы. Кроме того, синьора овладела искусством врачевания и на этом поприще приобрела такую славу, что высшая школа в её родном городе присудила ей звание доктора и предоставила кафедру.

Главным объектом исследований мудрой женщины всегда была естественная магия, поэтому многие принимали её за волшебницу. Лето она проводила обычно вместе с дочерью и её подругами в этом прелестном загородном доме, купленном в изобиловавших альпийскими травами тирольских горах, а зиму в Падуе, читая там лекции о тайнах природы. Для всех молодых людей мужского пола её городской дом был закрыт, за исключением зала, открытого для слушателей – питомцев Гиппократа. Но в деревне, напротив, желанным был каждый гость, не нарушающий покой её дома.

Синьора снова вернулась к рассказу графа о его несчастной любви и, казалось, приняла живое участие в судьбе молодого человека. Особенно её удивило, что неблагодарная всё ещё пользуется неизменной любовью у отвергнутого рыцаря.

– Дорогой граф, – сказала она, – вам не легко помочь, ибо вы предпочитаете горечь любви сладости мести – услады для отвергнутых. Если бы вы могли ненавидеть жестокую, то легко можно было бы найти способ подвергнуть её позору и насмешкам и воздать вдвойне за причинённую вам несправедливость. Я умею приготовлять лимонный порошок, обладающий свойством разжигать пламя горячей любви к тому, от кого будет принят бокал с любовным напитком. Стоит только надменной пригубить этот бокал и отведать его содержимое, как тотчас же в её сердце зажжётся любовь к вам. И если тогда вы её так же презрительно оттолкнёте, как это сделала с вами она, и ваши уши будут глухи к её любовным излияниям, а её вздохи и слёзы вызовут у вас только усмешку, то вы были бы отомщены в глазах германского двора и всего мира. Но если вы не укротите свою страсть, а напротив, несмотря на учинённую вам дерзость, позволите искре любви разгореться бурным пламенем и вознамеритесь вступить в нерушимый союз с сиреной, то получите в жёны фурию, которая в ярости поразит ваше сердце змеиным жалом, ибо, когда действие порошка прекратится, останется ненависть и злоба, и угасшая страсть опять превратится в мёртвую золу. Настоящей любви, являющей собой сладкое единение двух, согревающих друг друга созвучных душ, не нужен никакой лимонный порошок. Поэтому всякий раз, как только вы заметите, что пламенная любовь превратилась в холодную супружескую, то можете быть уверены, – не взаимная симпатия, а лимонный порошок соединил эту любящую пару. Он находит большой сбыт в вашем отечестве и не меньший по ту сторону Альп.

Граф Ульрих немного подумал и ответил:

– Месть сладка, но ещё слаще любовь, неумолимо сковавшая меня. В душе я глубоко чувствую оскорбительную заносчивость девушки, но не могу ненавидеть её. Мне хочется бежать от неё, как от ужалившей меня змеи. Но мстить? Нет! Простить, а не мстить я хочу за причинённую мне боль. До конца моих дней я сохраню её образ в своём сердце.

Итальянка заметила, что чувствительность её народа совсем иного свойства, чем у немцев. По обычаю её страны, оскорбление не прощается. Однако её тронуло добродушие графа, и она посоветовала ему, с его любвеобильным сердцем, оставить бесполезное паломничество к Святому Гробу, поспешить через тирольские горы обратно к себе на родину и пасть к ногам повелительницы своего сердца, чтобы опять продолжать терпеть её жестокое обращение и насмешки. Как ни хорош был этот добрый совет, граф Ульрих не торопился отказываться от раз принятого решения, на что умная женщина только улыбнулась и не сказала ни слова.

Через несколько дней граф попросил разрешения у приветливой хозяйки и прекрасных обитательниц дома отправиться в путь и на этот раз не встретил препятствий со стороны синьоры, предоставившей ему полную свободу.

Накануне дня отъезда все дамы были очень веселы, и даже синьора, обычно сохраняющая достоинство и серьёзность, выразила на этот раз желание на прощание станцевать с гостем сарабанду. Граф был очень польщён и старался изо всех сил наилучшим образом показать своё искусство, чем так понравился дамам, что они попросили повторить танец ещё и ещё раз, пока оба танцора не устали, а у графа не выступил на лбу пот.

После танца, ловкая танцорка провела его в отдельный кабинет, будто бы освежиться, и закрыла за собой дверь. Ни слова не говоря, она набросила на него накидку, чего граф никак не ожидал от почтенной особы. Возражать он не стал, ибо не имел никакого представления, как следует себя держать в подобных случаях, – ведь ничего подобного прежде в дамских покоях с ним не случалось.

Воспользовавшись моментом, синьора Дотторена схватила Ульриха за плечо и ловко стала поворачивать его из стороны в сторону. Затем что-то вытащила из-под накидки и бросила в ящик комода, который тут же заперла. Вся эта операция заняла всего несколько секунд, после чего дочь Эскулапа подвела терпеливого пациента к зеркалу и сказала:

– Посмотрите, благородный граф, – условие, поставленное вам надменной Лукрецией и служившее преградой на пути к обладанию её сердцем, выполнено. Моя рука устранила маленький порок вашего тела. Теперь вы стройны как ель и прямы как свеча. Оставьте вашу грусть и смело отправляйтесь в Гослар, ибо у гордой девушки нет больше повода продолжать обманывать вас.

Граф Ульрих долго, в безмолвном удивлении разглядывал в зеркале своё отражение. Изумление и радость охватили его в не меньшей степени, чем незадолго до этого смущение. Он опустился на колено и со словами благодарности схватил благодетельную руку своей избавительницы.

Синьора снова ввела его в зал, в общество дам. Синьорина Угелла и её подруги, увидев молодого красивого мужчину, у которого от прежнего изъяна в фигуре не осталось и следа, радостно захлопали в ладоши.

В томительном ожидании часа, когда он сможет вновь отправиться в обратный путь, граф Ульрих всю ночь не сомкнул глаз. Для него не существовало больше никаких святых мест. Все мысли и чувства были устремлены только к Гослару. Дождавшись наконец утра, граф попрощался с синьорой Доттореной и её обществом и, полный радужных надежд, торопя рыцарскими шпорами коня, рысью поскакал в Гослар.

Страстное желание снова дышать одним воздухом с Лукрецией, жить с ней под одной крышей, обедать за одним столом и отдыхать в тени одного дерева не оставило ему времени вспомнить о поучительном девизе короля Августа: “Тише едешь – дальше будешь!”. Когда он спускался вниз по гористой улице Бриксена, его Россинант поскользнулся, и, падая с коня, рыцарь ударился о камень и сломал руку.

Эта задержка в пути сильно огорчила графа. Он опасался, что в его отсутствие, Лукреция может уступить своё сердце другому, более счастливому завоевателю. На всякий случай Ульрих написал письмо высокой повелительнице – королеве, в котором, подробно описав своё приключение, упомянул также и о случившемся с ним несчастье, присовокупив свою смиренную просьбу: никому об этом не говорить до его возвращения. Письмо срочно было отправлено с верховым гонцом в Гослар.

Но Её величеству не свойственно было хранить чужие секреты. Любая тайна давила на её сердце, как тесный ботинок на мозоль. Поэтому на ближайшем же приёме, во дворце, она сообщила содержание полученной депеши придворным, и когда первый камергер, льстец и угодник Лукреции, подверг это извести сомнению, королева, дабы подтвердить истинность своего сообщения, показала ему оригинал species facti ad statum legendi [17]. Благодаря этому, реляция попала также и в руки графа Рупрехта, и он тотчас же стал сам с собой держать совет: не целесообразно ли ему таким же образом выполнить условие прекрасной Лукреции и постараться опередить своего соперника.

Он высчитал, сколько примерно времени у графа Ульриха займёт лечение сломанной руки, и пришёл к выводу, что если поторопиться, то путь от Гослара до Реверадо и обратно, включая мимолётный визит к синьоре Дотторене и исцеление, может окончиться раньше, чем хирург в Бриксене отпустит своего пациента.

Задумано – сделано! Граф Рупрехт сел на своего скакуна и пустился в путь со скоростью перелётной птицы, когда она осенью снимается с насиженных мест и летит в дальние тёплые края.

Не стоило большого труда, по расспросам окрестных жителей, отыскать местопребывание известной в тех краях целительницы. За отсутствием зеленщицы, графу пришлось самому представиться синьоре под вымышленным именем странствующего рыцаря.

Ему был оказан такой же любезный приём, как и его предшественнику. Но очень скоро скромных обитательниц дома стали раздражать развязные манеры нового гостя, его высокомерие и самоуверенный, не терпящий возражения тон человека, чьё положение придворного ставит его выше других и даёт право требовать к нему повышенного внимания.

Уже несколько раз по вечерам, после музыкальных концертов, устраивались маленькие балы. Граф Рупрехт всё надеялся, что синьора пригласит его танцевать, но та, как видно, не находила больше удовольствия в танцах, всегда оставаясь лишь безучастной зрительницей. Не жалея сил, он старался добиться её расположения, по своему ухаживая за ней, однако его приторная лесть и учтивые комплименты встречали холодную вежливость и только.

Зато счастливая звезда графа, похоже, могла взойти на другом небосводе. Взгляд юной Угеллы ободрил его и побудил следовать правилу, которое, как он предполагал, заключалось в том, чтобы охотиться за каждым скрывающим пару томных глаз покрывалом, подобно тому, как пиратское судно охотится за каждым, оказавшемся в поле зрения команды, парусом.

Хотя фигура графа и не отличалась особой привлекательностью, он был всё же единственным мужчиной в этом обществе, и так как его все равно не с кем было сравнивать, то донна Угелла, чтобы не умереть от скуки, не придала значения его телесному недостатку.

Граф Рупрехт не мог устоять перед пленительной красотой девушки. Он принадлежал к тем легкомысленным мужчинам, что за крупицу настоящего наслаждения готовы отдать все свои надежды на будущее счастье, а потому сразу же забыл надменную Лукрецию и объявил своей дамой прелестную Угеллу.

Зоркая хозяйка скоро заметила, что Клодиус нарушает святость домашнего очага, и это в высшей степени возмутило её. Она решила прекратить игру в самом начале, а нарушителя традиций её дома наказать.

Однажды вечером, во время бала, синьора вдруг неожиданно пригласила паладина девушки на танец. Какова же была его радость, когда он, уже почти не надеясь на такую честь, вдруг почувствовал, что наконец-то настал час избавления от неприятной ноши.

Во время танца, выделывая одно за другим виртуозные танцевальные па, граф изо всех сил старался показать, как он ловок (не в пример искусному танцору, своенравному Вестрису [18], отказавшемуся танцевать с прекрасной королевой лилий и, тем не менее, избежавшему бастонад, которых за свою бестактность, без сомнения, заслужил).

По окончании сарабанды, синьора подала своему партнёру, точно так же как и его предшественнику, знак – следовать за ней в находящийся по соседству с залом кабинет. Полный радостных надежд, граф Рупрехт направился вслед за ней. Как и графу Ульриху, она набросила ему на плечи кожаную накидку и этот, не совсем подобающий почтенной даме поступок, ничуть не смутил его. Напротив, он даже сам пришёл на помощь её деятельной руке.

Синьора Дотторена открыла ларь, вынула из выдвижного ящика что-то похожее на пышный омлет и быстро сунула это ему за пазуху.

– Дерзкий, за нарушение закона гостеприимства, ты заслужил наказание. Свейся в клубок и катись, как шар! – сказала она, открыв при этом флакон и брызнув в лицо графа наркотической эссенцией, от которой он, одурманенный, опустился на софу.

Когда граф Рупрехт снова пришёл в себя, его окружала сплошная египетская тьма. Стояла мёртвая тишина. Восковые свечи не излучали привычного света. Вокруг было пусто и безлюдно. Но вот, кто-то зашевелился за дверью; она распахнулась, и в комнату вошла тощая старуха с фонарём, которым она посветила ему в лицо. Он сразу же признал в ней зеленщицу синьоры Дотторены, о которой упоминал граф Ульрих в депеше. Поднявшись с софы и увидев, каким солидным приростом его наградили ещё и спереди, горбун пришёл в отчаяние и в ярости набросился на бедную матрону:

– Говори, старое чудовитще, где твоя госпожа, гнусная колдунья, или я задушу тебя здесь, на этом месте. Этим мечом я должен отомстить ей за учинённое надо мной злодейство.

– Дорогой господин, – отвечала старуха, – не гневайтесь на ничтожную служанку, не принимавшую никакого участия в поношении, содеянном над вами. Синьоры здесь больше нет. Она выехала отсюда вместе со всей свитой, как только вышла из этого кабинета. Не вздумайте разыскивать её, чтобы с вами не случилось что-нибудь худшее. Да вам едва ли удалось бы её найти. Синьора сострадательная женщина. Может так случиться, что она забудет ваш проступок, и тогда, по истечении трёх лет, если вы навестите эти места и госпожа убедится в вашей смиренности, она выпрямит всё, что когда-то сделала кривым, так что вы сможете проскользнуть хоть сквозь обручальное кольцо.

Тяжело навьюченный носильщик, после того как его желчь перестала бушевать, послушался совета старой зеленщицы, с помощью слуг сел в седло и ранним утром отправился к себе на родину, где и скрывался до тех пор, пока не подошёл назначенный срок свидания с синьорой Доттореной.

Между тем граф Ульрих выздоровел и с триумфом въехал в Гослар, уверенный в том, что высокая покровительница наилучшим образом оберегала перед гордой Лукрецией его права.

Когда он подъехал ко двору, чтобы вновь предстать перед королевой, было такое стечение народа, пожелавшего собственными глазами убедиться в чудесной перемене, по слухам, случившейся с графом Ульрихом, что чёрное посольство короля Абиссинии не могло бы, пожалуй, вызвать большего любопытства почтенных горожан. Королева встретила рыцаря со всей благосклонностью и подвела к нему Лукрецию, убранную, как подобает невесте. Он вполне заслужил эту рыцарскую награду, выполнив такое щекотливое и, казалось, невыполнимое условие. Уста девушки произнесли слова согласия на союз с графом, и в пылу первого восторга, тот не поинтересовался, совпало ли это признание с желанием её сердца. Ещё меньше граф Ульрих думал о том, где достать приличествующие его званию средства на содержание будущей супруги, а также о том, какое обеспечение указать ей в брачном контракте на случай его смерти. Он не мало смутился, когда королева, усердно покровительствующая этому сватовству и со своей стороны назначившая приданое Лукреции, спросила его, какое встречное приданое собирается он прописать невесте.

Граф Ульрих признался, что у него нет ничего, кроме рыцарского меча, который он обратит против врагов короля и добудет им себе славу и награду.

Невесту спросили, удовлетворится ли она таким призрачным обеспечением. Граф уже начал было опасаться, не воспользуется ли она новым предлогом, чтобы опять ускользнуть от него, но, со времени его возвращения, отношение Лукреции к верному Амадизу [19] заметно изменилось.

– Я не отрицаю, благородный граф, что поставила вам тяжёлое условие для испытания вашей любви, – сказала она. – Но раз уж вы не отказались от него и даже невозможное сделали возможным, то я отдаю вам себя, не подвергая вас новым испытаниям. Я не принесу вам в приданое ничего, кроме моего сердца да небольшого наследства матери, если она когда-нибудь благословит этот мир. Зато и от вас я не потребую ничего, кроме вашего сердца, которое вы мне уже обещали.

Королева и придворные чрезвычайно удивились такому образу мыслей девушки, а граф Ульрих был искренне тронут. Он схватил её руку, крепко прижал к своей груди и сказал:

– Благодарю вас, Лукреция, за то что вы не пренебрегаете мною. Клянусь честью, – вот этой рукой и моим добрым мечом, как и подобает рыцарю, я добуду для вас всё, чтобы вы никогда ни в чём не нуждались.

Приглашённый епископ благословил любящую пару, после чего королева с большой пышностью устроила при дворе свадьбу. По окончании свадебных торжеств много было разных кривотолков и пересудов об этом браке.

После того как публика, принимавшая деятельное участие в обсуждении новой пары, составила им гороскоп и новобрачными перестали интересоваться, граф Ульрих вспомнил о своём обещании отправиться в поход и привезти оттуда богатую добычу, но Лукреция не хотела его отпускать.

– В семейных делах вам придётся подчиняться мне. Вы можете управлять домом и делать всё, что вам нравится, но сейчас мы должны отправиться в Бамберг. Я хочу навестить мою маму и представить ей вас, – сказала она.

– Вы правы, дорогая супруга, – ответил граф, – пусть будет по-вашему.

Итак, благородная пара выехала в Бамберг. В материнском доме была большая радость по случаю прибытия дорогих гостей. Одно только не нравилось зятю, – кудахтанье курицы по утрам вблизи спальни, нарушавшее его сон, такой сладкий в объятиях нежной жены. Граф Ульрих не мог удержаться, чтобы не выразить досаду по этому поводу и поклялся, что будь его воля, он свернул бы курице шею, на что Лукреция ответила, улыбаясь:

– Этого ни в коем случае нельзя делать. Каждый день курица кладёт свежее яйцо, принося доход дому.

Граф удивился, как могла привыкшая к расточительству придворная дама внезапно превратиться в такую хозяйственную женщину.

– Я пожертвовал ради вас графством, которое вы промотали, откармливая попов и монахинь, а вам трудно пожертвовать для меня жалкой курицей. Как это похоже на вас. Вы не любите меня.

Молодая женщина погладила его надутые от недовольства щёки и сказала:

– Знайте же, дорогой супруг, эта курочка, – нарушительница вашего покоя, – каждое утро кладёт золотое яйцо, поэтому она так мила и дорога моей матери. Мама ест с ней из одной миски и спит с ней в одной комнате. Девятнадцать лет курочка снабжает этот дом драгоценными яйцами. Посудите сами, разве могла я жить на одно только жалование служанки королевы? Разве корысти ради принимала я ваши подарки? И разве могли они повлиять на моё сердце? Я брала их не для того, чтобы разорить вас, а чтобы испытать вашу любовь и высыпала их в кружку святой церкви, дабы избежать подозрений в корыстолюбии. Только любовь должна была соединить наши сердца. Поэтому я и приняла вашу руку, не требуя наследства, и отдала вам свою без приданого.

Граф Ульрих удивился словам супруги. Его душа колебалась между верой и сомнением. Чтобы убедить Фому Неверного [20], Лукреция позвала мать. Она призналась, что выдала мужу тайну золотых яиц и попросила подтвердить, что всё сказанное ей правда.

Добрая мать открыла лари и поражённый зять застыл, как зачарованный, при виде необъятного богатства. Он признался, что такое приданое в золотых яйцах [21] прекрасная находка для графа без графства, но тут же поклялся нерушимой клятвой, что никакие сокровища мира не смогут повлиять на его любовь к супруге. Как бы то ни было, а заложенное графство было выкуплено и к нему прикуплено другое, для чего не потребовались никакие рыцарские таланты. Граф Ульрих оставил в покое оружие и доспехи и прожил свои дни в мире, наслаждаясь неизменным счастьем любви, ибо прекрасная Лукреция доказала собственным примером, что надменная красавица иногда, если угодно, может стать очень милой и обходительной супругой.

поражённый зять застыл, как зачарованный, при виде необъятного богатства

 

______________________________

ПРИМЕЧАНИЯ:

1^ Сивилла – прорицательница у древних греков и римлян.

2^ Норны – девы судьбы в скандинавской мифологии, то же что греческие парки

3^ Эндор – еврейский город, где основатель Израильско-Иудейского царства Саул вопрошал волшебницу.

4^ Телега, запряжённая быками, в прежние времена в Германии не была необычной. Когда император Максимилиан I однажды проезжал по Франконии на одной остановке в его экипаж вместо лошадей впрягли четыре пары быков. Он смирился с этим и шутя сказал своей свите: – Посмотрите, мы объезжаем Римскую империю на быках.

5^ В 1057 г.

6^ Доказательством этому служит, например, то, что королю с торжественным посольством из Саксонии были доставлены наложницы, от которых он мог отказаться, если бы оставался верным своей единственной супруге и вёл непорочную жизнь.

7^ 60 штук.

8^ Пафос – некогда цветущая колония на острове Кипр с великолепным храмом Афродиты, появившейся здесь из морской пены.

9^ У древних римлян Янус – бог входа и выхода. Изображался с двумя лицами: одно обращено в прошлое, другое – в будущее. Храм Януса в Риме открывался в начале войны, во время мира оставался закрытым.

10^ Самсон – древнееврейский судья и герой; обладал необычайной силой, зпключённой в его волосах. Подкупленная филистимлянами его любовница Далила усыпила его у себя на коленях и велела во время сна остричь ему волосы.

11^ Кеттенфайер (нем.) – Праздник цепей.

12^ В Законе божьем – десять заповедей.

13^ Лаиса – греческая гетера, любовница Алкивиада. Это имя сделалось нарицательным для красивой женщины лёгкого поведения.

14^ Моисей вывел евреев из Египта, где они жили сытно, но в рабстве, в землю Ханаанскую.

15^ Гинекей – женская половина в деревенских домах.

16^ Калиостро – вымышленное имя известного авантюриста Джузеппе Бальзамо (1743 – 1795). Выдавал себя за медика, натуралиста, заклинателя духов; продавал жизненную эссенцию в Италии, Германии, Польше, Франции, Англии. В Европе основал тайную секту франк-массонов, за что был осуждён в Риме на пожизненное заключение.

17^ Подтверждающий достоверность легенды. (лат.)

18^ Вестрис – балетмейстер парижской оперы.

19^ Амадиз – имя многих героев средневековых рыцарских романов.

20^ Один из двенадцати апостолов Иисуса, не поверивший в его воскрешение.

21^ Порода кур, несущих золотые яйца, не вся ещё вымерла. Всегда находятся невесты, готовые принести в приданое своим будущим супругам золотые яйца-сокровища, как например миледи Гастингс, фрейлейн Ноккер, фрейлейн из Матигена, а также их немецкие соотечественницы в Вене. Последняя из них была бы как раз неплохой партией для графа без графства. Доказательством тому служит то, что ей, внучке барона Брейтеля уже в возрасте год и семь недель предназначено было взойти на брачное ложе. Красива невеста или безобразна, это в расчёт не принимается - лишь бы она принесла с собой счастье, увеличив ренту мужа на много тысяч ливров в год.

Сайт управляется системой uCoz